Алексей Молдавский

«Оно близилось, и, по мере того как близилось, время останавливало бег свой. Наконец земля затряслась, солнце померкло… Неисповедимый ужас выступил на всех лицах, охватил все сердца.
Оно пришло…»

«История одного города»,
М.Е. Салтыков-Щедрин

«Чую, что-то надвигается, а что – понять не могу…», – говорит усталый, пропыленный  милиционер –  пожалуй, один из самых если не достоверных, то живых и объемных персонажей фильма «Дикое поле» режиссера Михаила Калатозишвили. Неужели и впрямь ветер, порывами дующий с открытых пространств степи, доносит что-то тревожное, хотя небо вокруг чисто?

Степь. Пустынная бескрайняя равнина с цепочкой заснеженных гор вдалеке. И среди нее – старое, будто заброшенное одноэтажное здание больницы с пустыми окнами, в котором нет больных, а живет единственный на всю обозримую ширь доктор.

Он помогает людям, которые приезжают к нему – не страшась своей не слишком обширной опытности и не сетуя на отсутствие самых простых лекарств, так ему необходимых. Перед нами проходят эпизодами характеры и лица людей, которых судьба то ли привела, то ли слепо забросила в эти места. В таком будничном, простом и важном труде заключены и обиход, и содержание жизни молодого врача, что так роднит его с героем-автором «Записок врача» Булгакова.

Но почему же так скован и неэмоционален главный герой, говорящий с механической интонаций Данилы Багрова из фильма «Брат», отчего раз за разом только хмурит брови, пытаясь изобразить непростую душевную работу, почему мы не читаем ничего в его в глазах в тот момент, когда его покидает невеста, приезда которой от так долго ждал? Отчего так прямо-безыскусен музыкальный ряд, так топорно-внезапны склейки? Почему фильм кажется набором эпизодов вместо того, чтобы представлять течение подлинной жизни в физическом и нравственном труде? Неужели кадров одной только необычной, порой прямо-таки завораживающей натуры «дикого поля» достаточно для того, чтобы выразить замысел? Или это тенденция – подменять проработку психологии героев псевдопсихологией (псевдо – ибо не одухотворенной ясностью авторской мысли) бескрайних завораживающих ландшафтов если не степи, то ледяных равнин Свальбарда, как в фильме режиссера Азифа Кападиа «Нереальный Север» («Far North»)?

 ***************************************************************************

И все-таки фильм серьезный… Но вдруг в тишине – разноголосый, но довольно дружный молодой смех, в разных концах зала, довольно точно передаваемый транскрипцией «а-га-га». Странно… А я разве что чуть улыбнулся в душе краем губ на реплику врача о том, что он даст слабительное занемогшей корове незадачливого мужичка, по его предположению сжевавшую скатерть.

Через десять минут опять смех. Потом снова. Вот оно, племя младое, незнакомое? Отчего же они смеются? Над чем?..
…Кажется, я понял. Для этих молодых людей (господи, я ведь тоже еще считаю себя молодым!) кино – это «весело и вкусно». Не более, но и не менее. Кино – это там, где едят попкорн и смеются. Другого «кина» для них не существует. Иного смысла, кроме гастрономического, в нем нет.

Это кого-то из их товарищей с подружкой бог знает как занесло на концерт Хворостовского: «Ну, где этот… как его… Хворостецкий? Чё он не выходит?» (обнявшись в проходе и загораживая мне сцену). Это другой их приятель, угодивший в Эрмитаж, бегом проходя мимо чудесных, поэтичнейших этюдов канадского импрессиониста Тома Томсона во весь голос объявляет группе друзей, ожидающих его: «Не вставляет меня это, не вставляет!» И тот принявший на грудь парнишка – возможно, из их круга – что, оглядевшись в храме, уверенным шагом шествует прямо в алтарь и настойчиво дергает ручку закрытой двери, а в ответ на вопрос обомлевшей старушки «Вы куда?» ясным голосом отвечает: «У меня день рождения, так хочу узнать, куда свечку ставить».

Ужас в том, что воспринимать искусство по-другому, чем развлекательный балаган, а храм – иначе как место удовлетворения одной из «нужд» эти люди (пока? уже?) не способны. И я утверждаю, что их к этому ПРИУЧИЛИ и продолжают приучать. Кто? Зачем? Об этом написано в книжке «Незнайка на Луне» детского писателя Николая Носова.

Там, на этой Луне с капиталистическими порядками, несогласных и вообще неугодных коротышек отправляли на Дурацкий остров, где эти самые коротышки проводили время в катании на качелях и каруселях,  просмотре кинофильмов (!) и прочем необременительном досуге, дыша особым местным воздухом – и постепенно теряли человеческий облик – сначала становились на четвереньки, потом заменяли ставшие ненужными слова блеянием. Далее у них появлялась курчавая шерсть, и через некоторое время они становились натуральными баранами.

Похоже, в нашем случае речь идет о вполне лояльных коротышках. Низведя их до скотского состояния, можно им всучить все что угодно – от «чупа-чупс» до великодержавной идеологии. Чтобы при их полном согласии делать с родиной всё что заблагорассудится, последовательно превращая ее в «дикое поле» – заброшенное правдой и разумом и дикое царящими среди ее просторов нравами.

***************************************************************************

К счастью, финал «Дикого поля» куда убедительнее чудовищно-нелепой в своей невообразимости концовки «Нереального Севера», что позволяет с облегчением внутренне отметить, что режиссер в заключительной арии взял верную ноту и сделал оправданным и не напрасным полуторачасовое пребывание в зрительном зале.

Каждодневный осмысленный и вдохновленный мыслью труд на благо себе и ближнему – только так и возможно противостояние энтропии и запустению «дикого поля», которое готово поглотить, заполонить бурьяном и ковылем все вокруг и нас самих, едва мы начинаем полагать себя началом и концом всего сущего.

ОНО все еще надвигается из степи? Или уже настигло нас?